За всю историю украинского кино не наберётся и двух десятков художников, которые бы одинаково плодотворно работали и в кино, и в изобразительном искусстве. Один из таких мастеров – одессит Евгений Голубенко. В артмире он широко известен, как живописец и автор изобретательных коллажей. А в кино – как автор декораций, создающих изысканную атмосферу абсурда фильмов Киры Муратовой.
О том, что делать в перерывах между съёмками и – с ржавым гвоздём, чтобы он стал артобъектом, о том, что собственную живопись уже некуда деть, а современное одесское кино – неоткуда взять, о преимуществе цифрового фотоаппарата перед плёночным и рукотворных технологий – перед цифровыми и, наконец, о затхлости Михалкова и гениальности Ханеке в переписке через Фейсбук рассказал Евгений Голубенко.
Как вы идентифицируете стиль своих работ?
Я прошел классическую, академическую школу рисунка и живописи. Три года обучался в детской школе художественной, и пять в одесском училище имени Грекова. То есть реалистическое, как сейчас принято говорить фигуративное изображение, для меня базовое. Педагог, увидев на втором курсе мои поползновения отклониться в сторону от натуры, почесал «репу», покряхтел и сказал, что «искусство» никуда от меня не денется, а вот в случае ошибочного, пустого увлечения, если школы нет, человеку некуда вернуться и начать сначала.
С тех пор я только и делаю, что начинаю все с чистого листа. Абстрактная живопись, коллаж, скульптура, фотография, работа декоратора – всему учился заново, и всегда возвращался к живописи и рисунку.
Старинные или сломанные вещи часто становятся частью ваших скульптур и коллажей. Скажите, существует ли для вас понятие «смерть вещи»? Когда предмет уже никак не используешь и с ним можно лишь расстаться.
Что касается коллажей, то для меня обязательно использование только поломанных или ненужных вещей-предметов. Хотя я и слышал рассказы о Сергее Параджанове, который меня к этому занятию пристрастил, будто он разбивал целые сервизы для того чтобы создать из осколков свою вещь. Мне он таких советов не давал.
В работе с уже ненужными предметами есть азарт и, главное, концептуальный принцип. Внутри же самого процесса существуют тонкости. К примеру: осколки прекрасной узбекской посуды все равно изумительно хороши, а ржавый гвоздь становится артобъектом только вставленный в рамку.
Если сравнить бытовые предметы сорокалетней давности (когда начинался ваш творческий путь) и сегодняшнего дня, то что в них изменилось? Они стали разнообразнее и функциональнее. Но мне кажется, что в старых вещах больше душевности.
О задушевности устаревшего дизайна я слышу всю жизнь. Одни предметы моего совкового детства вызывают ностальгию, а другие нисколько не волнуют. Я не сноб и работаю с очень широким диапазоном материалов. Есть только одно ограничение – не люблю хрупкие материалы. Поэтому редко занимаюсь графикой, не люблю гуашь, и коллаж стараюсь делать устойчивым к влаге и механическим воздействиям. Еще раз подчеркиваю – повального умиления ретро я не разделяю.
Могу подыграть человеку увлеченному, но сам восторгаться ватными елочными игрушками вполне искренне не могу. Другое дело – археология и нумизматика, люблю с детства, потому что вырос в средневековом городе Каменце-Подольском. Древний черепок или монета меня волнуют именно своим возрастом. И я любил археологию, как процесс изымания из небытия любого пустячного обломка. Имел свои угодья на мелководье местной реки. Множество монет, пуговиц и старинных пломб я оттуда добыл.
Вы работаете в самых разнообразных жанрах: живопись, графика, инсталляция, скульптура, фото… Нет желания поработать в видеоарте, который в какой-то мере объединяет многие из вышеперечисленных жанров?
Видеоарт меня пока не увлекает. Нет идей, которые можно реализовать только в этом формате. Но я же не только видеоартом не занимаюсь. Не пишу стихов, не играю на музыкальных инструментах. За 30 лет работы в кино ни разу не возникло желания заниматься кинорежиссурой. Писать прозу – да, пишу иногда, но графоманской тяги к литературе нет.
Вы нередко помогали Кире Муратовой в написании сценариев. А участвовала ли она в создании декораций?
Войти в готовый интерьер и воскликнуть «Как прекрасно! Я хочу здесь снимать!» – мечта режиссера. На практике – изо дня в день надо ехать на выбор натуры с художником и оператором. Или без последнего, потому что он не живет в Одессе и тоже мечтает войти в готовый для съемки объект.
Режиссер должен полюбить место съемки, но таких мест, не требующих доработок, практически не бывает. И надо всем угодить. Если осветителям неоткуда тянуть линию, а второй режиссер не имеет места для размещения массовки в зимнее время, никто не утвердит место съемки.
Режиссер Муратова любит обставлять интерьер, а выбирать натуру не любит. Что касается создания декораций – никакие эскизы и чертежи она не смотрит, потому что общего в них с готовой постройкой не видит.
Не встречал Ваших работ, которые были бы созданы при помощи цифровых технологий. Вам близко именно «рукотворное» искусство?
Цифровые технологии мне нравятся. Уже лет пять, как я оставил аналоговую фотографию. Как-то незаметно на выборе натуры взял простенькую цифровушку, и она вернула радость первичного занятия фотографией, напомнила те годы, когда и пленка и бумага стоили гроши. Когда никто не трясся над каждым кадром, как в последующую эпоху тотального Кодака. И актерские видеопробы я давно снимаю сам – для этого не требуется особого качества изображения. К искусству такая съемка, конечно, отношения не имеет. Цифровые технологии такой же инструмент, как и любые доцифровые. Все зависит от мышления автора, от его умелых рук.
Ваше творчество производит впечатление, что его автор – оторванный от окружающего мира человек, который живёт своими радостями и печалями. Что художник не находится в ключе событий и не пытается переосмыслить их в своём творчестве. Какие для вас идеальные условия для творчества?
Я обучался соцреализму, тихо его ненавидя. В букинистическом на полках стояли Дали, Миро, Шагал, Сера и далее со всеми остановками. На кого-то я подсаживался ненадолго, подражал, кого-то любил вчуже. Время шло, горизонты расширялись, и эти гении оказывались уже маститыми классиками, а зарубежный авангард давно ушел вперед.
Году в 77, к моменту защиты диплома, до меня дошла бессмысленность погони за новизной. Для жителя герметичной страны желание быть в курсе свежих веяний было нелепостью, и я стал прислушиваться к себе, к своему личному капризу, а не к капризам моды. К этому времени наметилась терминологическая путаница в изобразительном искусстве. В одной куче оказались и мастера перфоманса, и акционисты, и концептуалисты, и живописцы.
Групповые увлечения мне противопоказаны органически, поэтому я делал то, что мне комфортно в одиночестве. И самое главное – я не зарабатывал искусством, я не просил гранты, когда появились гранты, я не ублажал меценатов, когда появились меценаты, потому что не имел покупателей. Многие друзья, удачно раскрутившись в перестройку, стали поденщиками своих заказчиков.
Я свои условия творчества, окинув взглядом сорокалетний период, считаю удачно сложившимися. Поначалу я работал, то сторожем, то кочегаром, то осветителем в театре, то грузчиком на съемочной площадке. Потом обрел навык малярных работ. Я не жил в нищете и не пил горькую. С 86 года постоянно работаю в кино, а эта работа, в силу своего непостоянства, дает мне много времени для своих собственных занятий.
Компьютерную графику сегодня активно используют даже в сериалах среднего пошиба. Как «компьютеризация» кино повлияла на профессию художника кино?
В кино я лишь однажды сталкивался с комбинированными цифровыми съемками. Актерская сцена происходит в зрительном зале и мы впечатали в киноэкран заранее отдельно снятое изображение. Очень некачественно это сделали. Но этим занимаются узкие спецы, я к этой работе не имею отношения. А раньше не было такого сценария, который бы требовал таких технологий. Но, то, что я вижу в чужом кино, мне редко нравится. Такие фокусы, на мой вкус, должны быть абсолютно незаметны. Я же, вижу все швы и переходы, меня это раздражает. В фильме последнем Н. С. Михалкова дорогие работы комбинаторов (эти работы всегда дико дорогие) и вместо удовольствия от кино, я рассматриваю, как поработали комбинаторы.
А как вы восприняли идейное содержание «Солнечного удара»?
Идейное содержание «Солнечного удара», затхлое и надуманное, мне было бы до лампочки, если бы в Украине не лилась кровь ради мечты Никиты Михалкова. Имперскость, грезы о Великой России, – это хорошо под водочку в имении режиссера. Как говорят в Одессе – «чисто поговорить». А вот воплощать на практике этот выморочный мир – боже упаси. Фильм у него не получился, но я не злорадствую, я знаю, что в кино облажаться может любой мастер – это зона рискованного земледелия.
Не всегда декорации к фильму удаётся сохранить. Как вы относитесь к своим работам, которые сегодня можно увидеть только в фильмах? Не жаль труда?
Декорацию не удается сохранить никогда. Картинки снять со стен не проблема, а вот росписи, сделанные мной для «Перемены участи» уничтожены вместе с фундусом. Фундус это фанерные щиты, из которых строят в павильоне и он предназначен для многократного использования. Мне этих фресок не жаль. Я и станковую свою живопись не знаю куда девать – забиты все углы и антресоли.
Существует ли сегодня самобытное одесское кино? Конечно, не такого масштаба, как в советское время, но всё же. Ежегодно на Одесском кинофестивале встречаю фильмы, снятые в вашем городе. Но не могу судить о том, складываются ли они в тенденцию.
Про самобытное одесское кино не могу говорить. Не очень в теме. Очевидно, я его оптом не воспринимаю. Есть фильмы, снятые в Одессе, которые мне нравятся, а есть чужие, не мои. Я встречал много людей, обобщенно воспринимающих старую одесскую продукцию. Обобщенно я воспринимаю только плохое – хорошее нет охоты пристегивать одно к другому.
Бывает, средний мастер снял удачный фильм, а бывает, случаются неудачи и у мэтров. Перспективы одесской киностудии уже лет двадцать стремятся к нулю. Эта организация давно сама не снимает, а предоставление услуг по аренде реквизита и осветительной аппаратуры не делают студию – студией.
А мир современного искусства в Одессе? Я крайне редко наталкиваюсь на интересные проекты contemporary art в вашем городе. У меня даже сложилось впечатление, что современное искусство не приживается в вашем городе потому что Одесса словно закодирована на классицизм.
Современное искусство в Одессе есть, и всегда были увлеченные им люди. И мне предлагали влиться в стройные ряды авангарда. С оговоркой, что на инсталляцию денег нет, и надо изловчиться, что-нибудь из мусора соорудить.
А именно этим я сыт по горло – сооружением искусства из отходов. Зарубеж именно большими размахами славен, большими вложениями денег в современные эксперименты. Вспомните фокусы Христо и прочих мегаломанов. Поэтому я перестал посещать вернисажи на тему: «Голь на выдумку хитра». Лично у меня есть ниша кинематографа. Там всегда есть место для моих концептуальных идей в рамках драматургической необходимости.
На некоторых фотографиях из интервью Киры Муратовой я видел стены вашего дома, густо увешанные картинами. Сколько картин у вас дома?
Не знаю. Может полтысячи, может больше. Есть объекты еще, скульптура. Около двухсот работ разошлись по рукам. Не считал.
Вы автор картины «Привидение в кресле», которая появляется в «Вечном возвращении»?
Да, эта картина мной нарисована. Давно и не для фильма. Она тоже дома висит на стене.
На Ваших картинах и фотографиях нередко появляются коты. Чем является кот для Вас?
Кот для меня является котом. Люблю их. Как недавно понял – кошек любят все: и обезьяны, и лошади, и дельфины, а крокодилы даже побаиваются. Абсолютно бесстрашный зверь. И Фейсбук основали коты, судя по их популярности в сети. А Цукерберг это так, для прикрытия.
Ещё в 2013 году в одном из интервью вы говорили, что не пользуетесь социальными сетями. Многие художники (в самом широком смысле этого слова) сдержанно относятся, а то и вовсе не признают, новые технологии. Почему Вы решили завести профиль в Фейсбуке?
Профиль я завел из любопытства и от скуки. Работы сейчас нет, и не предвидится. Свои занятия живописью и прочим работой считать не привык, потому что денег это не приносит. В ФБ я размещаю свои фото и мне интересно, как оно воспринимается. Фотовыставки устраивать я не собираюсь, поэтому такое нашел себе развлечение.
Не планируете ли с Кирой Муратовой начать работу над новым фильмом?
Никаких творческих планов у нас нет. Никто не собирается нас финансировать. Но и сценария, такого, чтобы в зобу дыханье сперло, и одновременно не дорогого в производстве сейчас нет. Мы же очень быстро и дешево всегда снимали, это делало нас привлекательными для продюсеров, плюс украинский бюджет. А какой нынче возможен бюджет?
Какой фильм, из просмотренных за последний год-два, произвёл на вас сильное впечатление?
«Любовь» Ханеке своей гениальной простотой и глубиной. «Майдан» Сергея Лозницы. Молодой режиссер Слабошпицкий снял талантливый фильм «Племя».
